«Минутка» продолжает рассказ: тайны трёх браков и тунисский след сестры-двойняшки
Краевед Владимир Парамонов сдержал слово и подготовил долгожданное продолжение истории о первых дачниках Клязьмы и знаменитой даче «Минутка». Если прошлый материал был посвящён Софье Волынской, то новый фокус — на её сестре-близнеце Надежде, чья судьба оказалась полна драматических поворотов и выдающихся личностей. Вы узнаете о трёх замужествах Надежды Ивановны, трагической гибели её второго мужа — легендарного земца и издателя Авксентия Батуева (о котором плакал Короленко и Толстой), а также о том, как её дети разбрелись по миру: от офицерской эмиграции во Францию и Тунис до блокадного Ленинграда. Завершает публикацию пронзительный дневник её дочери Ольги Обнорской, прошедшей путь от литературного салона с Маяковским до пешего перехода из Перми в 900 километров ради встречи с любимым.
Помните, я обещал продолжить рассказ о первых отдыхающих на даче, которую позже назвали «Минутка»? Мы более-менее познакомились с первой хозяйкой дачи – Софьей Ивановной Волынской (урождённой Поляковой) и с некоторыми её детьми (подробнее смотрите статью на портале «Пушкино сегодня» – «Первые дачники Клязьмы: "Не думай о «Минутке» свысока"» – В.П.).
Пришло время познакомиться и с её сестрой-двойняшкой – Надеждой Ивановной (урождённой Поляковой), а также с некоторыми из её детей.
Напомним, это были сёстры-двойняшки, дочери черниговского купца 2-й гильдии Ивана Николаевича Полякова и Ольги Александровны Федотовой-Чеховской. Сёстры были настолько близки, что дачей в Клязьме обе семьи пользовались вместе! Тем более что к тому времени обе сестры были уже вдовами.
Но если Софья Ивановна была замужем один раз, то Надежда Ивановна – трижды. По воспоминаниям потомков, первые любовные отношения у Надежды были с неким Васильчиковым (пока информации о нём не обнаружено – В.П.). В архивах можно найти запись из Метрической книги о браке в 1886 году 18-летней Надежды Поляковой с 21-летним Борисом Добрышиным. В этом браке родились два сына и дочь – Сергей, Владимир и Ольга. Но в 90-х годах XIX века она получила развод и вышла замуж за Авксентия Петровича Батуева (1863–1896). Однако и этот брак продлился недолго из-за трагических событий.
Авксентий Петрович Батуев – одна из самых выдающихся фигур в знаменитом роду Батуевых. Это земский деятель, писатель, публицист, издатель. В 1882 году он окончил юридический факультет Казанского университета. Вернувшись в Малмыж (Малмыжский район Кировской области) в звании кандидата на должность присяжного поверенного, несколько лет посвятил бесплатной адвокатской практике по крестьянским тяжбам. Только благодаря А. П. Батуеву стало возможным открытие 600 новых начальных школ, трёх тысяч пятирублёвых «батуевских» библиотек в далёких крестьянских селениях, книжного склада в Вятке с отделениями в уездах, издание первой в стране бесплатной «Вятской газеты», из приложения к которой крестьяне могли узнать о передовом опыте ведения хозяйства, новых сельхозмашинах.
«Можно без преувеличения сказать, что это пятилетие… составляет одну из самых блестящих страниц не только Вятского земства, но и русского земского дела вообще», – писал о нём В. Г. Короленко.
У А. П. Батуева рано проявился талант писателя. Будучи студентом, он печатался в казанских газетах под псевдонимом А. Прорубов.
Фото: Авксентий и Надежда Батуевы. Конец XIX века
Авксентий Петрович был женат на Надежде Ивановне Добрышиной, которую взял с тремя детьми. В этом браке родился сын, названный в честь отца Авксентием, – он появился на свет уже после смерти отца, в 1897 году (– В.П.). А. П. Батуев погиб 26 октября 1896 года от случайного выстрела городского сумасшедшего – Владимира Шебалина. В день его смерти десятки некрологов появились во многих российских газетах. На его гибель откликнулись В. Короленко, В. Бонч-Бруевич, Н. Михайловский, Л. Толстой. Он был похоронен в городе Малмыже.
О сыне лишь известно, что в школе К. Мая учился Авксентий Авксентьевич Батуев в 1908–1909 учебном году.
Надежда Ивановна Добрышина больше замуж не выходила. После смерти мужа она жила в Москве, а с 1912 по 1917 год каждое лето проводила со своими детьми на даче в Клязьме. А в 1923 году получила разрешение на выезд за границу к старшему сыну Сергею, который, будучи офицером, после 1917 года эмигрировал во Францию, а потом работал топографом в Тунисе.
А это рассказ о жизненном пути дочери Надежды Ивановны Добрышиной – Ольги Борисовны Обнорской (1892–1957, урождённая Добрышина), происходившей из дворянской семьи.
Она родилась 28 октября 1892 года в Москве. Её отец Борис Добрышин был очень образованным человеком, остроумным, весёлым, бесшабашным и легкомысленным. Мать, Надежда Ивановна Добрышина, воспитывалась в Мариинском институте благородных девиц. Вышла замуж она сразу же после окончания института, тогда ей ещё не исполнилось восемнадцати лет. Разрешение на брак пришлось испрашивать у архиерея. У них родилось трое детей: Сергей, Владимир и младшая Ольга (Ляля). Но семья распалась, и отец уехал в Гатчину, где скончался в 1915 году. С 1908 по 1910 год Ляля жила у него в Гатчине. Её мать вышла замуж вторично и от этого брака имела сына Авксентия Батуева.
Ляля, так же как и её мать, воспитывалась в Институте благородных девиц, а братья – в кадетских корпусах. Учились все блестяще. Ляля и её двоюродные сёстры (дочери сестры-близняшки её матери – Софьи Ивановны Волынской) с детских лет писали стихи, поэмы, рисовали. Вся молодёжь с большой нежностью и любовью относилась к Софье Ивановне, называя её «Солнышко». И каждое лето с 1912 по 1917 год они проводили на даче в Клязьме.
Со своей матерью Ляля не была внутренне духовно близка. Братья очень любили Лялю и даже на балах с трудом уступали свою сестру другим кавалерам. Братья Добрышины были умны, талантливы и красивы, прекрасно играли на фортепьяно. Владимир Добрышин был в свите великих княжон. Он и брат Авксентий Батуев погибли в Гражданскую войну. Старший брат Ольги Борисовны Сергей Добрышин был инженером-мостостроителем, участвовал в войне 1914 года, был ранен и, оставшись на лечение в Швейцарии, невольно оказался в эмиграции. Умер он в Тунисе около 1960 года.
Ольга Борисовна так вспоминала в письмах о своём рождении:
«Я всегда чту этот день, когда я впервые пришла в мир. Говорят, что я не плакала и не спала, а всё рассматривала кругом с любопытством».
По воспоминаниям близких, Ольга Борисовна с ранних лет отличалась независимым характером: «…напоминала кошку, которая "гуляет сама по себе"». Она росла очень живой и жизнерадостной девочкой, но сама вспоминала:
«Я была ещё крошкой, когда запиралась одна и радостно думала, что "хорошо, что никого нет возле"».
Когда одна знакомая её матери сказала про Лялю, что та вырастет некрасивой, девочка подошла к зеркалу, долго себя рассматривала и вдруг с гордостью промолвила: «Ну и что, зато я буду умной».
Все родственники Ольги Борисовны скептически относились к так называемым «Лялиным чудесам» и её потусторонним увлечениям. Близка Ольга Борисовна была, несмотря на большую разницу в возрасте, лишь со своей двоюродной сестрой Верой Алексеевной Волынской. В. А. Волынская сначала увлеклась индийской философией, но потом обратилась к православию.
В возрасте 20 лет Лялю выдали замуж за богатого купца Попова (подробностей не удалось найти – В.П.). Этот брак был заключён не по любви, но дал Ольге Борисовне некоторую самостоятельность и независимость. Сразу же после замужества она устроила в своём московском доме литературный салон, который посещал даже Маяковский (поэт долгое время снимал дачу в Пушкино, на Акуловой горе – В.П.).
Её пригласили работать в частный театр, она рисовала художественные этюды, привлекавшие насыщенностью света и воздуха, писала стихи. У неё родился сын Гоша, который погиб на фронте в Отечественную войну.
Когда ей было около 30 лет, она вторично вышла замуж за Л. С. Всеволжского (подробностей не удалось найти – В.П.). Они были вместе до 1936 года – события, которое резко изменило всю её жизнь. В письмах 1936 года она писала о своём втором муже:
«Наша любовь была незаурядной, и он никогда не может оставаться мне чужим… Я очень страдала, прощаясь с ним… Я уже оторвалась от него и знаю, что всё, что было пережито с ним, – это прошлое».
Отсутствие духовного родства с Л. С. Всеволжским и близкими делало её жизнь сложной, и, по её признанию, «расставание это было неизбежно. Теперь я могу всецело быть тем, что я есть, не таясь и не искажая своего облика». Они до конца оставались добрыми друзьями.
Весной 1936 года, уже не в первый раз, она приехала в Гуарек (ущелье недалеко от Сочи). Встречи и беседы с «Учителями», оформление этих бесед в виде поэтической рукописи «Сад Учителя», а также знакомство и встречи с А. Н. Обнорским оказали большое влияние на её дальнейшую жизнь.
В своих письмах осенью 1936 года к А. Н. Обнорскому, своему будущему мужу, она писала:
«Я себя ощущаю иной, чем была весной, словно века пролетели над моей головой и словно во мне отболела и умерла целая часть моей жизни и из всех этих развалин появился… цветок…»
В этих же письмах она вопрошала его:
«Боитесь ли вы последовать за мной? Или, вернее, нам обоим последовать за нашей судьбой. Учитель повелел мне самой вопрошать Жизнь, а не ждать, что кто-то будет её решать».
И в другом письме:
«Ваша любовь помогла мне уйти ещё дальше и невозвратимее оттуда, где нет места моему внутреннему "я". Вы мне нужны как друг, охраняющий цветок моего сердца, который есть основа моей жизни, и Вы – охранитель её».
Связь с Учителями продолжалась всю её последующую жизнь. Последнее её посещение «Сада» заканчивается так:
«Встань на колени, – сказал Учитель, – и я благословлю тебя на великое счастье, на великую муку и на свершение…»
В октябре 1936 года после беседы с «Учителем» она записала такие Его слова:
«Надо иметь мужество, очень много мужества, я бы сказал, отваги и огня в сердце, чтобы без прикрас встретить все эти трудности пути».
Они оба вступили на этот путь, и трудностей впереди оказалось действительно много, но их глубокая любовь, преданность общему делу, мужество и устремлённость к Высшему – всё это помогло им выстоять до конца. Бракосочетание состоялось в декабре 1936 года. Брак их был духовным, и до конца своих дней они относились друг к другу с большой нежностью.
Фото: Ольга Борисовна Обнорская с супругом
А. Н. Обнорский снял комнату у своего друга Г. В. Шталя на Фонтанке, куда и привёз свою «синюю птицу». Там она встретила войну и блокаду. О начале войны Ольга Борисовна узнала в поезде, возвращаясь в Ленинград из Лазаревской. А. Н. Обнорского отправили на Ленинградский фронт, и Ольга Борисовна осталась в Ленинграде, чтобы быть рядом и хотя бы редко видеться или получать от него весточки.
В октябре 1941 года его перевели на Волховский фронт, и встречи стали практически невозможны, оказии с весточками – очень редки, почта работала плохо. Она осталась одна, страдая от невзгод, борясь с собой и надеясь на встречу.
В те дни она писала мужу на Волховский фронт:
«Сегодня почему-то особенно грустно на сердце. Пушки грохочут не переставая. Как страшно сейчас жить! Как страшно… И знать, что всё это плод наших деяний и что вся эта ненависть – порождение наших сердец… (27 октября 1941 года) Сердце всё плачет и плачет и не может успокоиться. Словно свет померк и жизнь остановилась. И вдруг я услышала по-французски: "…будет успех, ты увидишь, не кричи; вернётся радость, как всегда… Твои страдания пройдут. Не углубляй их. Это всё. Твой друг К." Как будто бы сердцу стало легче. Всё же я не одинока. И есть друзья, которые не оставляют меня… (28 октября 1941 года)».
Несмотря на «невыносимый холод», постоянные бомбёжки и «голодное существование», она «всё же борется изо всех сил». В январе 1942 года она пишет:
«Я хоть и барахтаюсь, а всё же крепко люблю жизнь и за всё ей благодарна. Она ко мне всё же очень милостива, другим гораздо хуже… Под Новый год я ничего не имела "пророческого", и в сердце нет вдохновения… Но всё же берегу цветок сердца, иногда он светит "цветом персика"… Думаю, что всё надо пережить и ничего не требовать…»
Февраль 1942 года мог стать последним месяцем её жизни. Из писем февраля 1942 года:
«Интересно знать, до каких пределов дойдут наши муки? Нет хлеба, я не получала уже два дня хлеба. Питаюсь остатками "твоих крох". Скоро мне совсем нечего будет есть. Мы не имеем писем, газет, радио, света, тепла, хлеба и воды. Что ещё можно отнять у нас? Жизнь? Но она уже и так еле тлеет, а у многих и отнята… У меня ничего нет. Варю жиденький "супчик" и съедаю 250 граммов хлеба. Это всё. Но скоро и "супчик" варить будет не из чего. Думаю, что так я ещё не жила! Сегодня ночью был сердечный приступ… Я живу по инерции. Только мысль о тебе держит меня. Кажется, словно всё счастье померкло в мире и никогда уже не будет его… Я очень слаба, и временами меня охватывает большая печаль. Ходит сыпняк. Я спокойна. В сущности, я уже исстрадалась, чтобы мне как-то цепляться за жизнь, если её придётся оставить. Но хотелось бы видеть тебя очень, очень. Во имя любви к тебе я осталась здесь летом и приняла все крестные муки, которые только достались на долю человека, и во имя этой же любви я не имею сил ехать теперь, не повидав тебя».
А 20 февраля она делает в своих письмах-дневниках последнюю запись перед спасением:
«Ну что же это такое? Я совсем запухаю. Под глазами какие-то опухоли, глаза затекли, стали малюсенькие. Неужели это начало конца? Неужели я так и не увижу тебя? И меня зашьют голую в рогожку и потащат как бревно в общую яму в объятия чужих мертвецов. Не хочу, не хочу! Алёша, спаси меня! Вырвись, отзовись, приезжай за мной! Без тебя я не уеду. Я должна тебя видеть. Ведь во имя тебя, мой Алёша, я терплю всё это! Я должна тебя видеть! Я выстрадала это право! И я люблю тебя невыносимо!»
И зов её был услышан: муж приехал, чтобы спасти её. 3 марта 1942 года из поезда на Вологду она уже написала ему:
«Мои отёки сходят. Только сейчас я вижу, как сильно было отёкшим лицо и руки. Чувствую себя бодрой и спокойно принимаю всё… Как быстро пролетела наша встреча! Как мало мы были вместе! Это как сон…»
Из Вологды на санитарном поезде она благополучно доехала до Перми, где прожила в семье отца мужа – Н. П. Обнорского – до весны 1943 года. Жить было легче, чем в блокадном Ленинграде, но всё равно тяжело. Н. П. Обнорский был заведующим кафедрой иностранных языков Пермского университета и поэтому продуктовую карточку имел не рабочую. Семья была большая, жили в холодном бревенчатом доме. В июле 1942 года у дочери Н. П. Обнорского родился сын, продукты приходилось обменивать на молоко.
Очень давила тоска по мужу. Она писала ему:
«Я хочу жить к тебе поближе! Ах, Алёша, как тревожно мне за тебя! Мне ничего не нужно в жизни – только ты. Жить нам вдвоём, в полном понимании друг друга и помощи друг другу, а через нашу любовь давать свет кругом всем, кто вступит в неё».
В этот период она так оценивала своё назначение в жизни:
«Я крепче и глубже начинаю понимать, что я могу дать людям. О, очень малое или огромное (это зависит от них!), но слово одно: Радость. Вне этого я не хочу жить. Я должна быть чистой, как листик берёзы, вымытый утренней росой. Яркой, как луч солнца в полдень, и светлой в каждом своём проявлении. …Я прожила жизнь и шла по грязи много раз, но сердце я сохранила и потому осталась чистою».
Из Перми она переписывалась со своими родственниками и друзьями, которые были разбросаны войной по всей стране: «Все пишут, что плохо живут, но как помочь?» Большую часть денег, которые получала по аттестату как жена военного, она отдавала в семью, остальные – рассылала.
В начале 1943 года она предприняла попытки получить через военкомат разрешение на переезд из Перми в деревню на запад, ближе к фронту, надеясь, что так будет легче встретиться с мужем. Пермь была закрытым городом, и присланных мужем из военной части документов оказалось недостаточно, чтобы получить разрешение и приобрести в железнодорожной кассе билет на выезд. Время шло, получение необходимых документов затягивалось, и Ольга Борисовна решилась уйти из Перми пешком. Она была очень мужественным и сильным человеком. Ещё стояли морозы, в лесу лежал снег, кроме того, на ноге у неё была незаживающая трофическая язва, но всё это её не остановило.
Иллюстрация: Обложка книги О. Б. Обнорской
Подробности её пешего перехода (от Перми до Буя – около 900 километров) неизвестны, но дальнейшая переписка с мужем идёт уже с мая 1943 года из деревни Починок Ярославской области. Эта деревня находится в 18 километрах от посёлка Сусанино на реке Шаче, между Костромой и Буем.
Жить было по-прежнему тяжело:
«У меня нет ни крошки хлеба и нет муки… С карточкой хлебной, конечно, не торопятся, и когда выдадут хлеб – неизвестно…»
Кроме того, постоянно нужны были дрова. Получить их через сельсовет оказалось практически невозможно, и приходилось почти каждый день ходить за ними в лес, зимой – на лыжах.
А. Н. Обнорский в это время был на Волховском фронте в должности начальника штаба артиллерии дивизии, и летом 1943 года им всё же удалось провести несколько дней вместе в деревне.
Вот такие разные судьбы были у первых клязьминских дачников.
В.А. Парамонов
Комментарии